Ким Хадеев о стихах
Jan. 1st, 2004 03:12 am![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
miramВ 1988 году, на первом курсе, мне надо было рассказывать на семинаре о молодой белорусской поэзии. По этому случаю Ким продиктовал этюд о трех поэтах -- Олеге Минкине, Людмиле Сильновой и Леониде Дранько-Майсюке.
==============
1. Минкин
Письмо яркими пятнами, контрастами. Стремление к броскому образному сопоставлению динамичных и пленерных лирических кусков. Поиск философской афористичности, взаимодополняющихся противоречий, контрастов.
Смесь рассудочного рационализма и, к счастью, разрушающего однозначность этой логики поэтического мышления.
Часто неровность письма (гл. обр. там, где автор стремится к историческим и философским обобщениям).
Стремление соединить острую современность стиля и образа с канонической лирической напевностью белорусской поэзии. Не всегда приводящее к органике, но в случае успеха (удачи) дающее новый и необычный для белорусской поэзии образный сплав. Оттенки сгущенно-маслом. Крупные — по возможности акварелью.
Самое слабое — пафосность. По большей части приобретает декларативный и «умственный» характер.
За всем этим, в т.ч. и рационалистическим по образности — сильное чувство. Но скорее не собственно поэтического, а проповеднического порядка.
Сильнее всего там, где установка на чисто-лирическое (символически-образное, но утопленной в лирике символикой) выражение поэтической мысли. Например, «Вецер».
Почти постоянная борьба рассудочного и истинно поэтического видения, придающая в лучших вещах особую прелесть и остроту его стиху, в худших — лишающая его целостности.
Внутренняя энергия стиха, не столько даже мускулы, сколько нерв.
Темперамент не столько от сердца, сколько от ума, но подлинный. Как правило, не выплескиваемый, а сдержанный, что составляет как раз одну из самых главных особенностей этого поэта: «У жорнах дзён…» (1 строфа).
Романтик по духу и видению. Осознанно стремящийся отчеканить, выгранить, сделать «взрослым и мудрым» свой романтизм.
2. Сильнова
Самый яркий природный талант в молодой белорусской поэзии. Страсть, яркая до декоративности, и декоративность не как прием, а как поэтическое выражение полноты восприятия и переживания.
Белорусский Сарьян в юбке. Никакой придуманности, рассудочности, искусственности, все естественно и органично, все из нутра: и прихотливая своевольность, и радость игры словами, и несомненное магическое начало, когда музыка внутреннего ощущения диктует и образ, интонацию, и поэтическую «невнятицу», которая глубже любой выстроенной логики и архитектуры. Женская […] и женская же неспособность к перевоплощению. Сила субъективности и яркость личности — главное в Сильновой. Прекрасно, когда не удостаивает быть умной, неинтересно, когда пытается философствовать и ударяется в заурядную публицистику. Радость жизни, даже когда болит. Даже хотя закричать, поет, а бывает, что и пляшет. Удивительная нежность к живому человеку, слову, чувству. Не игра в примитив и не примитивность, а редкостная способность резонировать всякой нетронутой красоте: «У агародчыках ля хат». Поэзия любовного удивления миру. Поэзия мгновения, полноты мгновения, упоения им. Без пристального вглядывания в него, а на целостном «инсайтном» его ощущении («Час»). Озорная чистота души. («Цяжкі рок», стр. 3 — к веселию […].) Ощущение родины-Беларуси у ней не теоретическое, не выболенное сознанием, не обретенное в результате поисков духа, а — первичное, изначальное, И музыкально-физиологическое, это как звучащая пуповина. Музыка — в краску, цвет — в картину. Ключ ко всем ее стихам, к внутреннему поэтическому «я» — «Дзіця». Редкое в белорусской поэзии интонационное богатство, одинаковая способность жить в любой интонации, не напрягая дыхания. У ней и люди, и мир легко и свободно впрыгивают с земли на небо и чувствуют себя так же легко и свободно, как на земле: она не столько образной системой, сколько повадкой чем-то напоминает Шагала, м.б. потому, что в ее душе сказка живет не как литература, а как сутевая реальность всякой жизни.
3. Дранько-Майсюк
Внешне примитивная, а на деле же утонченная стилизация под традицию белорусской лирики: искренняя тоска по первозданности чувства и восприятия, но облеченная в маскарадный костюм как будто бы наивного поэтического видения мира. В этом поэте есть тонкий запах прели, но не лжи, а подлинности: стремления, эстетизма. игры. (Дранько-Майсюк играет в Сильнову, точнее, в потенциального жениха поэтессы Сильновой, причем делает это талантливо и обаятельно.) Когда стилизация кончается, что бывает нечасто, тогда перед нами раскрывается внешне статичный, на самом же деле изнутри драматический мир неподдельно чувствительного и привыкшего к собственной сложности современного человека, который стыдится собственной боли и всячески старается объективировать ее («Гэта цень мой вярнуўся дамоў») со всё раскрывающим образным финалом: «І ля будкі ляжаў ланцуг // парудзелы і нежывы». Дранько-Майсюк чем-то напоминает (мне) живопись «Мира Искусства», но не Санкт-Петербургскую, а чуточку нарочито сельскую. Это герой из пушкинской «Барышни-Крестьянки» со всей молодой очаровательностью его игр в пейзан. История для него не история, а миф: мечта о гармонии, обретаемой чудом, только чудом со стороны: «Цягне мяне сюды…».
==============
1. Минкин
Письмо яркими пятнами, контрастами. Стремление к броскому образному сопоставлению динамичных и пленерных лирических кусков. Поиск философской афористичности, взаимодополняющихся противоречий, контрастов.
Смесь рассудочного рационализма и, к счастью, разрушающего однозначность этой логики поэтического мышления.
Часто неровность письма (гл. обр. там, где автор стремится к историческим и философским обобщениям).
Стремление соединить острую современность стиля и образа с канонической лирической напевностью белорусской поэзии. Не всегда приводящее к органике, но в случае успеха (удачи) дающее новый и необычный для белорусской поэзии образный сплав. Оттенки сгущенно-маслом. Крупные — по возможности акварелью.
Самое слабое — пафосность. По большей части приобретает декларативный и «умственный» характер.
За всем этим, в т.ч. и рационалистическим по образности — сильное чувство. Но скорее не собственно поэтического, а проповеднического порядка.
Сильнее всего там, где установка на чисто-лирическое (символически-образное, но утопленной в лирике символикой) выражение поэтической мысли. Например, «Вецер».
Почти постоянная борьба рассудочного и истинно поэтического видения, придающая в лучших вещах особую прелесть и остроту его стиху, в худших — лишающая его целостности.
Внутренняя энергия стиха, не столько даже мускулы, сколько нерв.
Темперамент не столько от сердца, сколько от ума, но подлинный. Как правило, не выплескиваемый, а сдержанный, что составляет как раз одну из самых главных особенностей этого поэта: «У жорнах дзён…» (1 строфа).
Романтик по духу и видению. Осознанно стремящийся отчеканить, выгранить, сделать «взрослым и мудрым» свой романтизм.
2. Сильнова
Самый яркий природный талант в молодой белорусской поэзии. Страсть, яркая до декоративности, и декоративность не как прием, а как поэтическое выражение полноты восприятия и переживания.
Белорусский Сарьян в юбке. Никакой придуманности, рассудочности, искусственности, все естественно и органично, все из нутра: и прихотливая своевольность, и радость игры словами, и несомненное магическое начало, когда музыка внутреннего ощущения диктует и образ, интонацию, и поэтическую «невнятицу», которая глубже любой выстроенной логики и архитектуры. Женская […] и женская же неспособность к перевоплощению. Сила субъективности и яркость личности — главное в Сильновой. Прекрасно, когда не удостаивает быть умной, неинтересно, когда пытается философствовать и ударяется в заурядную публицистику. Радость жизни, даже когда болит. Даже хотя закричать, поет, а бывает, что и пляшет. Удивительная нежность к живому человеку, слову, чувству. Не игра в примитив и не примитивность, а редкостная способность резонировать всякой нетронутой красоте: «У агародчыках ля хат». Поэзия любовного удивления миру. Поэзия мгновения, полноты мгновения, упоения им. Без пристального вглядывания в него, а на целостном «инсайтном» его ощущении («Час»). Озорная чистота души. («Цяжкі рок», стр. 3 — к веселию […].) Ощущение родины-Беларуси у ней не теоретическое, не выболенное сознанием, не обретенное в результате поисков духа, а — первичное, изначальное, И музыкально-физиологическое, это как звучащая пуповина. Музыка — в краску, цвет — в картину. Ключ ко всем ее стихам, к внутреннему поэтическому «я» — «Дзіця». Редкое в белорусской поэзии интонационное богатство, одинаковая способность жить в любой интонации, не напрягая дыхания. У ней и люди, и мир легко и свободно впрыгивают с земли на небо и чувствуют себя так же легко и свободно, как на земле: она не столько образной системой, сколько повадкой чем-то напоминает Шагала, м.б. потому, что в ее душе сказка живет не как литература, а как сутевая реальность всякой жизни.
3. Дранько-Майсюк
Внешне примитивная, а на деле же утонченная стилизация под традицию белорусской лирики: искренняя тоска по первозданности чувства и восприятия, но облеченная в маскарадный костюм как будто бы наивного поэтического видения мира. В этом поэте есть тонкий запах прели, но не лжи, а подлинности: стремления, эстетизма. игры. (Дранько-Майсюк играет в Сильнову, точнее, в потенциального жениха поэтессы Сильновой, причем делает это талантливо и обаятельно.) Когда стилизация кончается, что бывает нечасто, тогда перед нами раскрывается внешне статичный, на самом же деле изнутри драматический мир неподдельно чувствительного и привыкшего к собственной сложности современного человека, который стыдится собственной боли и всячески старается объективировать ее («Гэта цень мой вярнуўся дамоў») со всё раскрывающим образным финалом: «І ля будкі ляжаў ланцуг // парудзелы і нежывы». Дранько-Майсюк чем-то напоминает (мне) живопись «Мира Искусства», но не Санкт-Петербургскую, а чуточку нарочито сельскую. Это герой из пушкинской «Барышни-Крестьянки» со всей молодой очаровательностью его игр в пейзан. История для него не история, а миф: мечта о гармонии, обретаемой чудом, только чудом со стороны: «Цягне мяне сюды…».
