miram

Отвечаю Александру Адамянцу (его реплика -- в комментах к предыдущей записи).

1. О предмете спора. Тезис, который вы приписываете вашим оппонентам, состоит в том, что "язык, нация, демократия" -- тождественны, что между ними стоит знак равенства. Возможно, кто-то действительно так считает, но давайте тогда найдем этого кого-то и посмотрим, что он говорит конкретно. У Силицкого этого тезиса нет. Есть другой -- о том, что между двумя из этих трех понятий существуют отношения обусловленности, а не тождества. (Точнее, там отношения взаимообусловленности, но этого он впрямую не пишет.) Они непрямые, формулировать их трудно, зато легко проиллюстрировать (см. раньше о корреляции между ними). Поэтому для начала стоит определиться, о чем, собственно, мы спорим.

2. О языке как травматическом факторе. Вы подтверждаете этот свой подход, оговариваясь, что: 1) травматичность языку не имманентна, она проявилась только в данных исторических условиях, 2) причина этой травматичности -- в нашем отношении к языку: изменим отношение -- травматичность пропадет. Решительно не согласен. Языковой вопрос -- не травма, а проблема. Если перед нами травма, то надо устранять травмирующий фактор (в нашем случае -- язык) и залечивать последствия. Если проблема -- надо ее осмыслять и снимать (aufheben). Это принципиально противоположные подходы. Далее, сама метафора травмы предполагает, что травмирующий фактор -- нечто внешнее, наносное, чужеродное; очевидно, что белорусский язык в Беларуси таким быть не может по определению. Опять выходит, что мы имеем дело с проблемой. А если так, то не стоит надеяться, будто она рассосется от того только, что на нее перестанут обращать внимание. И не перестанут, и не рассосется. Зато, в отличие от травмы, она предполагает возможность конструктивного решения.

3. О символической роли языка. Вы выстраиваете такое рассуждение: (белорусский) язык -- символ демократии (я так понял, вы с этим согласны), и в этом качестве он должен, по идее, отсылать к демократии в ее конкретике: к таким-то ценностям, более или менее с нею связанным, и к таким-то процедурным аспектам ее современной реализации. Но к этим ценностям и процедурам наш народ не приучен. Поэтому, хотя язык в наших условиях и имеет какое-то (тут не уточняется, какое именно) отношение к демократии, народ (в лице Силицкого?) этой самой демократии не понимает и (дальше мне ваша логика неясна, домысливаю наугад) зацикливается на обозначающем (языке), не умея разглядеть за ним обозначаемое (демократию). Так язык приобретает в его глазах чрезмерно большое значение, а демократия -- чрезмерно малое; механизм символического переноса не срабатывает. Логично предложить в качестве решения обучение демократии: тогда люди наконец поймут, чтО же символизирует собой этот язык, и примутся напрямую пользоваться важной демократией, не заморачиваясь символизирующим ее неважным языком.

В этом рассуждении есть слабые места. Во-первых, символ никогда не отсылает ко всей полноте конкретики. Сова Минервы символизирует мудрость вообще, но не силлогизм Barbara или индуктивный метод в частности.

Во-вторых, при всей красоте этого рассуждения на самом деле всё проще. Язык стал символизировать свободу (не обязательно демократию) просто потому, что за него гоняют. Если бы гоняли за эскимо на палочке, то символом свободы стало бы эскимо. (Оставляю в стороне исторический момент -- преимущественную привязку белорусского языка к демократическим идеологиям; он вторичен и срабатывает только в узких кругах интеллектуалов.) А вот национальное (воз)рождение, о котором вы на этот раз промолчали, с языком связано непосредственно, связь эта очевидна, и значение языка тут трудно переоценить.

В-третьих, в отличие от эскимо, без которого в жизни вполне можно обойтись, язык завязан на самые глубинные пласты человеческого бытия. Демократия в процедурном смысле может осуществляться хоть на фортране; но к осуществлению человеческой свободы язык имеет самое непосредственное, онтологическое отношение. Потому-то языковая проблема и оказывается такой важной. Игнорировать ее, конечно, можно, но тогда не получится ее осмыслить, к чему вы призываете.

4. Об аксиологии. Диалог сам по себе не является ценностью. Ценностью в диалоге является личность собеседника, буберовское "Ты". Без нее диалог технически возможен, но теряет смысл и ценен не будет. Вы заходите в чат, завязываете разговор, а потом обнаруживаете, что с вами говорит робот, -- какое разочарование. Точно так же ценностью самой по себе не является консенсус: собеседник вправе оставаться при своем. Ценностью является сама личность, а не ее права, свободы или другие атрибуты; чтобы говорить о правах и свободах личности предметно, надо а) составить их каталог, б) обосновать, что состав этого каталога должен быть именно таким и не иным. Первое возможно -- все мы знаем много хороших слов и умеем их перечислять через запятую; второе, однако, затруднительно. (2 franz_jozef: а вот и подход к возможной единой системе ценностей.)

5. О национальном. Как выяснилось в дискуссии с

franz_jozef, формула Силицкого -- c уточнением о ее применимости к любой нации -- корректна по крайней мере в одном случае: если под национальным самосознанием понимается сознание своей принадлежности к данной нации. Это не единственно возможная интерпретация термина "национальное самосознание", но она допустима и непротиворечива.

Зато об ужасных последствиях национального самосознания и национализма

franz_jozef в этой дискуссии, вопреки вашему утверждению, ничего не говорил. Что и неудивительно. Во-первых, к ужасным последствиям может привести все что угодно: ножом можно нарезать хлеб, а можно перерезать соседу горло. Во-вторых, национализм в техническом смысле -- просто один из множества -измов, составляющих политический ландшафт. На благословенном Западе об этом -изме, как и об остальных, написаны тома, значительно облегчающие наш труд по его осмыслению. А вот как идеологический ярлык это слово у нас еще с советских времен имеет окраску чего-то вредного и опасного. И именно такое, пугательное, неотрефлектированное (и нетерминологичное, по существу) значение прочитывается у вас.

6. О призвании философа. Пусть скромность не позволяет вам называться тем же словом, что авторы, которых вы изучали, но оправдание нестрогости рассуждений и неточности понятий с вашей стороны вызывает удивление. Если не ждать строгости и точности от человека с философским образованием, то от кого тогда? Не от журналистов же. Вы призываете осмыслять и рефлектировать -- но как это возможно, если заранее закладывается допуск на нестрогость? Философия -- загадочная наука с постоянно ускользающим предметом, но в ней хотя бы метод разработан, а если ее представители отказываются даже методом пользоваться, то зачем такая философия и такое образование?