Баллада от Т.Луговской

[miram]

Равнина Миягино


Миятиё в Японии жил, при храме служкою жил.
И он поэтом серьёзным был, хоть мал он годами был.
Учиться стихам в столице хотел (далеки до Киото пути),
А настоятель ему твердил: "Ты мал ещё, подрасти!"

Но если горячая кровь кипит -- не сдержать её, не обмануть.
И мальчик рыбацкую лодку украл, и ночью отправился в путь.
Легко он минул морской пролив, Сиогаму и Тагадзё,
Но на равнине Миягино застыл вдруг Миятиё.

От лунного света голубизной сияла трава, высока.
Заворожённый, стал танка слагать -- легко сложилась строка,
Вторая и третья... И вдруг -- обрыв. И далее -- немота.
Себе не верил Миятиё. Равнина сияла, пуста.

В отчаянье строки он повторял, взывая в прозрачную тьму,
Но трав высоких голубизна безмолствовала ему.
И не сложив последних двух строк (от боли закушен рот),
Упал он замертво. Поутру нашёл его в поле народ.

Сложили надгробье ему из камней, но неспокойна душа.
И каждую ночь из мира теней выходит она, спеша
Промолвить три строчки -- и замереть, и молча глядеть во тьму...
Какая поэту немому боль -- ведомо только ему.

До храме о призраке весть дошла, и ясно стало тогда,
Куда исчез молодой поэт и как велика беда.
И настоятель, седой старик (глаза его слёз полны),
Поехал к равнине Миягино, к траве голубой луны.

Увидел надгробье. Настала ночь, и вышел призрак на свет,
И ровно три строчки он произнёс, и боле ни слова вслед.
Он молча глядел на сиянье трав, а те склонялись, звеня.
И настоятель заплакал навзрыд: "Зачем не послушал меня?!

Миятиё, ты был вправду поэт, но ты ещё слишком мал,
И что убивают поэта слова, ты слишком рано узнал.
Ты должен был остаться при мне, немного ещё подрасти...
Но ныне ты призрак, и для тебя закрыты земные пути!

Прощу тебе непослушанья грех -- а что же делать, прощу!
И танка твою сейчас завершу, и душу твою отпущу".
Две точных строчки сказал он в ночь. Улыбнулся призрак светло,
Кивнул с благодарностью и исчез. Настоятель дышал тяжело.

Он стар был. Он знал: на горле петлёй у поэта -- стихов его нить.
И думал со страхом: "Кого ещё придётся -- так! -- хоронить?
Поэта истинного -- никому, никак уберечь не дано..."
И горькие слёзы падали в пыль равнины Миягино.